gatoazul (gatoazul) wrote,
gatoazul
gatoazul

Categories:

"Стрип-шоу"

Небольшой рассказик, скорее даже этюд.

Стрип-Шоу


Ночной клуб «Бешеная кошка» был полон. Непрерывным потоком устремлялись в него разнообразнейшие женщины – молодые и старые, гламурные и не совсем, одна была даже в косухе, с немытыми сосульками волос. Но чаще всего открывали стеклянную дверь так называемые бизнес-вумен – упитанные бабы с хищными взглядами и в строгих костюмах. На грифельной доске было написано всего-то: «Сегодня – Сеня», но и этого было достаточно.

Сначала шла всякая подтанцовка – разные Тарзаны и Казановы, накачанные мужики, по которым просто плакали грузовые вагоны. Казановы кривлялись, вертели разными частями тела, сбрасывали с себя все, кроме маленькой тряпочки, потом в зал летела и она, но бабы реагировали вяло. Не помогло даже «шокирующее гомо-шоу», все ждали Сеню, единственного и неповторимого.

Сеня появился только к одиннадцати часам. К шесту вынесли обыкновенный стул на четырех ножках, поставили его, а сразу за стулом вышел обыкновенный мужичок лет под сорок, чистенький, с профессорской бородкой, в немного старомодных роговых очках. Симпатичный мужчина, но не сказать, чтобы такой уж особенный. Одет он был в приличный костюм с галстуком и непохоже было, чтобы под пиджаком скрывалось тело культуриста. Туфли у Сени были нечищенные.

Он сел на стул и сказал:

- Позвольте представиться. Меня зовут Семен Павлович. На афише перед входом вы прочитали: Сеня. И это правильно. Я не Семен Павлович и даже не просто Семен. Я Сеня. Самый натуральный Сеня.

Я был когда-то счастлив. Да, непохоже, но это было. Я помню, что я был счастлив, помню этот факт. Но как это было – уже не помню. Я расскажу вам свою историю и вы сами решите, что такое моя жизнь. Виноват ли я в ней или нет, или это просто роковая случайность. Я не утаю от вас ничего.

Я был счастлив. У меня была красивая жена, в которой я не чаял души. Жили мы очень дружно, или я сам так, по крайней мере, считал. Я работал тогда в музыкальном училище, преподавал гитару, а после работы и по выходным еще приобщал людей к искусству частным образом. Я жил тогда только искусством, слышал одни гармонии и даже скрип тормозов «Мерседеса» на перекрестке заставлял меня морщиться от диссонанса.

Сеня встал со стула и со словами извинения передвинул его чуть ближе к шесту.

- Ничто не могло омрачить моего счастья. Утром я отправлялся к себе в училище, где меня уже ждали инструменты, а жена спешила в свою бухгалтерию. Вечером мы возвращались и за ужином рассказывали друг другу, как прошел день. Мы никогда с ней не ссорились, никогда.

И вот наступил тот апрель. Та черная весна. Сначала я не замечал ничего, по-прежнему жил гаммами и этюдами. Если бы я знал, что скоро вся моя жизнь рухнет, как сарай на гнилых стропилах...

Сначала моя жена опоздала один раз. Она сказала, что праздновали день рождения сослуживца. Потом пришла домой совсем поздно. У нее был квартальный отчет и они не успевали его сдать. Я поверил. Да, я был полным дураком, я ничего не понимал. Потом она стала опаздывать регулярно. У нее каждый раз находились всякие отговорки, а я ей верил. Я верил каждому ее слову, хотя что-то мне смутно казалось неправильным.

Потом пришел черед выходных. При каждом удобном случае она старалась уйти из дому, предварительно перед этим наведя макияж. Меня нервировали ее отлучки, но мне надо было зарабатывать денег, заниматься с учениками, слушать, как они издеваются над нежнейшим инструментом.

Я не подозревал ничего несколько месяцев. Как же я был слеп – не видел того, что было у меня перед самыми глазами. Мне стали делать намеки соседи, но я их не понимал, не хотел понимать. И только, когда мне позвонила какая-то женщина с ее работы, доброжелательница, как она представилась, только в тот момент пелена рухнула с моих глаз.

Его звали Гольдман Игорь Васильевич. Я его видел как-то мельком, случайно. У них на работе он считался ловеласом, он и был ловеласом. С кудрявой черной бородой, черные глаза, такой восточный ассирийский тип, жгучий. Где мне было с ним тягаться? Я и не пробовал.

Стоял душный июльский день. Я не спал всю ночь, ворочался с боку на бок, перекладывал подушку то одной, то другой стороной и не мог заснуть. Я не понимал, что же произошло – как все, чем я жил, вдруг оказалось стеклянным шаром, который так легко... раз – и вдребезги, походя, не глядя.

Сеня вскочил со стула и отодвинул его ногой, потом снял пиджак и повесил на спинку.

- Я первый раз в жизни тогда почувствовал ревность. До этого я был не знаком с нею, совершенно не знаком. Это отвратительное, злое чувство. Оно жжет в груди, выжигает тебя изнутри, оно выворачивает все, что видишь, наизнанку, на самую неприглядную изнанку. Не дай вам бог испытать его никогда.

Так вот, жаркий июль. Я мучался, пока не стало рассветать. Было пять утра. Мне все равно было куда идти, ноги несли меня куда-то и в конце концов я почему-то оказался на другом краю города, на крыше девятиэтажного дома. Я стоял и смотрел в бездну, понимая, что еще один шаг, всего один маленький шаг, и все будет кончено. Не надо будет ни о чем думать. Мне было по большому счету все равно. И только какой-то тонкий голосок в самой глубине души говорил: не надо. Его ничего не стоило заглушить.

Да, признаюсь, я трус. Я говорю это вам всем, мне уже поздно стыдиться. Я трус. Я не сделал этого шага. Побоялся боли, всего лишь одного мгновения боли. Я тихо спустился по лестнице, вышел из подъезда – на меня с удивлением смотрели бабульки. Потом я сидел в заброшенном парке, где меня никто не мог видеть, и рыдал, понимая, что прошлое не вернется.

Я не признался сразу жене, что я все знаю. Побоялся. Как будто между нами еще сохранялась какая-то ниточка, потянув за которую можно еще все вернуть. Мне было плохо, но я держался. Я вел себя, как прежде. Хотя бы старался. Она тоже ничего не замечала. Меня могла бы выдать только постель, но ей было не до того.

У меня начался невроз. В сознании я чуть успокоился, меня охватило какое-то тупое безразличие, но где-то в животе поселился толстый тугой комок. Он не болел, он просто там был постоянно, неотлучно. Он был мне не нужен, он мне мешал, но он там был. Я не мог ни на чем сосредоточиться, вдруг почему-то начинал вспоминать то детство, то какие-то случаи из студенческой жизни. Я спал хорошо, погружался в темноту, и утром первые несколько минут, пока я еще ничего не помнил, мне было хорошо. Но потом я вспоминал и начинал чувствовать комок в животе. Ничего не изменилось, прошлое не вернулось и не вернется.

Так прошло полгода. Я вдруг поймал себя на том, что не слышу музыки, как будто мне в уши напихали ваты. Я слышал отдельные звуки, но не слышал гармонии.

В конце концов, я сказал жене, что знаю все. Она не стала ничего отрицать, расплакалась, рассказывала, какой он был мужественный, как она не могла устоять, была без ума. И как он, подлец, в конце концов ее бросил.

Простил ли я ее? Да, простил и нет. Я никогда не считал жену своей собственностью и мне не в чем было ее прощать. Она – свободный человек и вела себя как свободный человек. Но я понимал, что моя старая жизнь, в которой она была частью, кончилась и я не смогу ей больше верить.

Комок в животе то увеличивался, то уменьшался, временами совсем не чувствовался. Боль притупилась. Я старался задерживаться на работе подольше, с женой мы почти не общались. Так прошло еще полгода.

Мне стало почти хорошо. Меня охватило серое забытье, в котором уже ничего не чувствовалось. Я механически вставал, механически одевался, ехал на работу, как робот что-то там рассказывал, ставил пальцы, механически приезжал домой.

Рассказывая это, Семен Павлович встал и тяжело оперся на шест, достал из кармана носовой платочек, промокнул взмокший лоб.

- А потом она начала все сначала. Я не буду вам перечислять всех, кто у нее был. Кому интересно знать эти отвратительные подвиги? С каждым разом она все мельчала и мельчала, у нее был даже студент-практикант, самый настоящий ребенок. Она его соблазнила, она. Мои серые дни время от времени чернели, комок из живота перебирался повыше, в грудь, в горло.

Так прошел еще год. В конце концов я не выдержал. Я не смог ничего вернуть. Я ушел, оставив ей нашу квартиру и отправился в общежитие. Ушел с работы, потому что больше не слышал музыку, не понимал ее.

Нашел другую работу – вот в этом клубе. Это позорная, постыдная работа. Каждый день я должен выходить на эту сцену, выворачивать себя наизнанку, морально обнажать. Я больше ни на что не гожусь. У меня ничего не осталось – только мое горе. Но оно хотя бы меня кормит.

Я не знаю, почему моя жизнь пошла не так. Кто мне на это ответит?

Извините, что забрал у вас столько времени на эти жалобы. Вы пришли сюда отдохнуть, веселиться, а я со своим жалобами. Простите меня, ради бога.

В зале стояла мертвая тишина, только слышались тихие всхлипы. Даже бармен перестал греметь кубиками льда и стучать стаканами. Погасли разноцветные огни. Сеня вздохнул, не глядя, протянул руку к пиджаку, но промахнулся. Потом повернулся сам, все-таки снял со спинки пиджак и надел его. Взял стул и, тяжело ступая между рядами стульев, пошел к выходу. Те, кто сидел поближе к проходу, старались ласково погладить Сеню и наперебой запихивали в карман его пиджака мокрые купюры.

Tags: рассказы
Subscribe

  • Ответ на загадку Новака

    Профессор Новак как-то предложил своим коллегам такую загадку: The poor have it, the rich need it, it is greater than God, more evil than devil,…

  • Загадка Новака

    Следующая загадка предназначется только для тех, кто очень хорошо знает английский язык. К сожалению, адекватно перевести ее на русский, так, чтобы…

  • Ответ на загадку с картинкой

    Этот коллаж иллюстрирует название довольно известной раньше книги. ====================================================== Карл Маркс.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment