gatoazul (gatoazul) wrote,
gatoazul
gatoazul

Categories:

Джулиан Джейнс. "Происхождение сознания в процессе распада двухкамерного разума".

Введение

Часть 1

Сознание как результат метафизического вмешательства

Все теории, которые я только что описал, предполагают, что сознание возникло биологически, путем обычного естественного отбора. Альтернативная точка зрения в принципе отрицает такое предположение как невозможное.

Это вот сознание, - спрашивает она, - это гигантское влияние идей, принципов, верований о нашей жизни и действиях, оно действительно выводится из поведения животных? Мы единственный вид, полностью одинокий, кто пытается понять себя и мир. Мы становимся под влиянием идей бунтарями или патриотами или мучениками. Мы строим соборы и компьютеры, пишем поэмы и тензорные уравнения, играем в шахматы и преферанс, посылаем корабли на другие планеты и слушаем другие галактики — и какое отношение все это имеет к крысам в лабиринте или угрожающим позам бабуинов? Гипотеза Дарвина о непрерывности эволюции разума — очень подозрительный тотем эволюционной мифологии. Тяга к определенности, которая направляет ученого; болезненная красота, тревожащая художников; сладкий укол справедливости, гонящий повстанца прочь от радостей жизни, или дрожь ликования, когда мы слышим о проявлении настоящей смелости, такой редкой в наше время; радостное принятие невыносимого страдания — все это действительно можно вывести из материи? И оно плавно произошло от идиотских иерархий бессловесных обезьян?

Пропасть ужасна. Эмоциональная жизнь людей и прочих млекопитающих и правда чудесно схожа. Но сосредоточиться только на сходстве — значит, забыть, что такая пропасть действительно существует. Интеллектуальная жизнь человека, его культура и история, религия и наука отличаются от всего известного нам иво вселенной. Это факт. Похоже, что жизнь развивалась до определенной точки, а затем дошла до нас и повернула под прямым углом, пойдя совсем в другом направлении.

Признание этого разрыва между обезьянами и говорящими цивилизованными этичными интеллектуальными людьми вернуло многих ученых к метафизическим взглядам. Внутренний характер сознания просто не мог ни в каком смысле появиться в ходе естественного отбора из простых сборок молекул и клеток. В человеческой эволюции есть что-то кроме обычной материи, случайности и выживания. Чтобы получилось что-то настолько иное, как сознание, в замкнутую систему должно быть добавлено что-то снаружи.

Подобные рассуждения появились с началом современной эволюционной теории, в частности в работах Альфреда Рассела Уоллеса, второго открывателя теории естественного отбора. После совместного обнародования теории в 1858 году и Дарвин, и Уоллес боролись как семья Лаокоона с коварной проблемой эволюции человека и связанной с ней трудностью происхождения сознания. Но там, где Дарвин наивно уклонился от проблемы, видя в эволюции только непрерывность, Уоллес так сделать не мог. Разрыв был ужасным и абсолютным. Сознательные способности человека, в частности, «не могли вероятно развиться посредством тех же законов, которые определили прогрессивное развитие органического мира в целом, и физического организма человека». Он чувствовал, что факты свидетельствует о некой метафизической силе, направившей эволюцию в трех разных моментах: в начале жизни, в начале сознания и в начале цивилизованной культуры. Собственно, в том числе и потому что Уоллес провел последнюю часть жизни, тщетно разыскивая на спиритических сеансах факты такого метафизического вмешательства, он проиграл Дарвину в популярности как открыватель эволюции и естественного отбора. Подобные занятия были неприемлемы для научного истеблишмента. Объяснение сознания метафизическим вмешательством расценивалось как выход за правила естественных наук. И это была серьезная проблема — как объяснить сознание в терминах только естественной науки.

Теория бессильного наблюдателя

Как реакция на метафизические спекуляции раннего периода эволюционного мышления возникли более материалистические взгляды, лучше совместимые с обычным естественным отбором. Они даже включали в себя тот едкий пессимизм, который иногда забавным образом связывают с действительно серьезной наукой. Эта доктрина уверяет нас, что сознание вообще ничего не делает и, собственно, ничего сделать не может. Многие трезвые экспериментаторы до сих пор согласны с Гербертом Спенсером, считавшим, что подобное умаление сознания — единственная точка зрения, совместимая с эволюционной теорией. Появились животные; возросла сложность нервной системы и механических рефлексов; когда была достигнута некоторая неопределенная степень нервной сложности, появилось сознание и начало свой бесполезный путь как бессильный наблюдатель космических событий.

То, что мы делаем, полностью контролируется схемой связей мозга и его ответами на внешние раздражители. Сознание — не более, чем тепло от греющихся проводов, простой эпифеномен. Сознательные чувства, как выразился Ходжсон, - это просто краски, уложенные на поверхность мозаики; и мозаику эту скрепляют камни, а вовсе не краска. Или как настаивал Хаксли в своем знаменитом эссе, «мы - сознающие автоматы». Сознание может воздействовать на работающий механизм тела или его поведение не больше, чем гудок поезда — на мотор или направление движения. Рыдайте, сколько хотите — рельсы давным-давно решили, куда поедет поезд. Сознание — это мелодия, стекающая с арфы, но не дергающая за ее струны, пена, неистово бурлящая в реке, не меняющей своего курса, тень, покорно двигающаяся след в след за пешеходом, но не способная повлиять на его путь.

Лучшее обсуждение теории сознающего автомата дал Уильям Джеймс. Его аргумент был несколько в стиле Самуэля Джонсона, разделавшегося с философским идеализмом ударом ноги об камень и воплем: «Вот мое опровержение!». Просто невозможно поверить, что сознание не должно иметь ничего общего с делами, которые оно так преданно посещает. Если сознание — просто бессильная тень действия, почему оно более интенсивно, когда действие совершается с сильным сомнением? И почему мы меньше всего осознаем то, что делаем по привычке? Несомненно, такие возвратно-поступательные отношения сознания с действием — как раз то, что теория сознания тоже должна объяснить.

Эмерджентная эволюция

Доктрину эмерджентной эволюции особо приветствовали как средство спасти сознание от позорного положения простого бессильного наблюдателя. Другой ее целью было научное объяснение наблюдаемых эволюционных разрывов, лежащих в основе теории метафизического вмешательства. Когда я впервые начал изучать новую доктрину, я тоже увидел яркую вспышку, в которой всё, проблема сознания и всего остального, вдруг аккуратно стало на свое точное чудесное место.

Ее главная идея — это метафора: как свойство влажности нельзя вывести из самих по себе свойств водорода и кислорода, так и сознание возникло в некоторой точке эволюции способом, не выводимым из его отдельных частей.

Хотя эта простая идея восходит к Джону Стюарту Миллю и Г. Х. Льюэсу, основные лавры снискала версия Ллойда Моргана, описанная в книге 1923 года «Эмерджентная эволюция». Там дается бескомпромиссная схема эмерджентной эволюции, решительно проведенная вплоть до самой сферы физики. Все свойства материи возникли из какого-то неназванного предшественника. Сложные химические соединения появились из связи более простых химических компонентов. Характерные свойства живых существ возникли из связи этих сложных молекул. А сознание появилось от живых существ. Новые соединения приносят новые типы связанности, а те вызывают к жизни новые формы. Поэтому свойства вновь появившихся вещей фактически связаны с системами, из которых те появились. Новые связи, возникающие на каждом верхнем уровне, направляют и поддерживают цепочку событий, характерных для этого уровня. Сознание появляется на критической стадии эволюционного развития как нечто совершенно новое. После своего возникновения, оно начинает направляет ход вещей в мозгу и является причиной поведения тела.

Крики радости, которыми приветствовали эту антиредукционистскую доктрину большинство выдающихся биологических и сравнительных психологов, фрустрированных дуалистов и прочих, были совершенно не заслуженными. Биологи называли ее новой декларацией независимости от физики и химии. Биологов больше не будут дразнить, игнорируя их наблюдения только потому что наука о неживом ничего подобного не открывала и не собирались. Биология стала отдельной наукой. Выдающиеся неврологи сошлись на том, что сознание больше не нужно представлять всего лишь усердным, но бесполезным посетителем мозговых процессов. Происхождение сознания теперь можно будет определить так, чтобы восстановить само сознание на его узурпированном троне повелителя поведения. Теория даже обещала появление в будущем новых вещей, которые мы пока не можем себе представить.

Правда? Если сознание возникло в эволюции, то когда? У каких видов? Какой тип нервной системы для этого необходим? Как только схлынула первая волна теоретических прорывов, стало заметно, что в проблеме совершенно ничего не изменилось. Ответа ведь требовали именно эти конкретные вопросы. В эмерджентной эволюции была неправильна не сама идея, но скатывание в старые удобные способы размышлений о сознании и поведении; выданное ею разрешение на широкие и пустые обобщения.

В плане истории стоит заметить, что все эти танцы с эмерджентной эволюцией в коридорах биологии происходили в то время, когда свое грубое завоевание психологии начинала более мощная и менее грамотная доктрина, подготовившая тщательную кампанию экспериментов. Конечно же, единственный способ решения проблемы сознания и его места в природе - это отрицание существования сознания в принципе.

Бихевиоризм

Это интересное упражнение — сесть и попытаться осознать, что же это означает: «сознания не существует»? История не оставила свидетельств, пытались ли его проделать ранние бихевиористы. Зато везде и повсеместно остались свидетельства огромного влияния, которое доктрина, отрицающая сознание, оказала на психологию XX века.

Итак, бихевиоризм. Его корни можно проследить далеко в прошлое, до заплесневелой истории мысли так называемых эпикурейцев восемнадцатого века и ранее, до попыток обобщить тропизмы растений до животных и человека, до движения объективизма или более конкретно акционизма. Потому что именно ему пытался Найт Данлап учить превосходного, но бесстрашного зоопсихолога Джона Б. Уотсона, из какого действия и произошел новый мир бихевиоризма. Поначалу он был очень похож на теорию бессильного наблюдателя, которую мы уже разбирали. Сознание просто не считалась для животных важным. Но после мировой войны и некоторых воодушевляющих споров с оппонентами, бихевиоризм ворвался на интеллектуальную арену со сногсшибательной идей, гласящей: сознание — это вообще ничто.

Какая потрясающая идея! Но реальный сюрприз получился, когда она, начинавшая почти что прилипчивой причудой, выросла в движение, занявшее центральное место в психологии с 20-х по 60-е годы. Внешние причины триумфа такой странной позиции одновременно увлекательны и сложны. Психология в то время пыталась выкарабкаться из философии в отдельную академическую дисциплину и делала это с помощью бихевиоризма. Первый противник бихевиоризма, титченеровский интроспекционизм, был бледным и хилым оппонентом, основанным на ложной аналогии сознания и химии. Идеализм, опрокинутый после первой мировой войны, породил революционное время, требующее новой философии. Интригующие успехи физики и технологии предложили и модель, и средства, которые казались более совместимыми с бихевиоризмом. Мир устал и подозрительно смотрел на субъективные размышления, желая объективных фактов. А в Америке объективный факт был фактом прагматичным. Бихевиоризм предоставил их психологии. Он позволил новому поколению одним нетерпеливым жестом отодвинуть в сторону все износившиеся сложности проблемы сознания и его происхождения. Мы перевернули новый лист. Мы начали все сначала.

И это начало было успехом, достигавшимся одной лабораторией за другой. Но главная внутренняя причина его успеха была не в истинности, а в программе. Какая же это была действительно энергичная и заманчивая программа! С ее сияющими твердыми как сталь обещаниями свести все поведение к горстке рефлексов и развившихся из них условных реакций, обобщить все термины рефлексов спинного мозга — стимул-реакция и подкрепление - до загадок целенаправленного поведения и таким образом разрешить последнее. Превратить бегающих крыс и мили за милями лабиринтов в еще более увлекательные лабиринты объективных теорем и - обещание, его торжественное обещание свести мысль к сокращениям мускулов, а личность — к горестям маленького Альберта (несчастный субъект экспериментов Уотсона по условному закреплению страха). Во всем этом было какое-то бесшабашное возбуждение, которое трудно понять по прошествии времени. Сложное сделается простым, тьма станет светом, а философия уйдет в прошлое.

Снаружи этот бунт против сознания была похож на штурм древних цитаделей человеческой мысли, вешавший свои надменные флаги в одном университете за другим. Но я как бывший участник его главной школы признаюсь, что был он совсем не тем, чем казался. Вне печатных страниц бихевиоризм был только отказом говорить о сознании. Ни один бихевиорист на самом деле не считал, что у него нет сознания. Везде это было только лицемерие, когда ученых, интересовавшихся проблемами сознания, насильно выкидывали из академической психологии, когда текст за текстом пытались скрыть нежелательный вопрос от студентов. В сущности, бихевиоризм был методом, а не теорией, которой только пытался стать. И как метод он изгнал старых духов. Он провел в психологии генеральную уборку. И теперь, когда чуланы выметены, шкафы вымыты и проветрены, мы готовы снова заняться проблемой.

Сознание как система ретикулярной активации

Но сначала еще один последний подход, совершенно иной, которым я занимаюсь последнее время - нервная система. Как часто в наших безуспешных попытках решить загадки разума мы успокаиваем наши вопросы анатомией, настоящей или выдуманной, и думаем о мысли как о конкретном нейроне или режиме конкретного нейротрансмиттера! Это искушение, рожденное раздражением от непроверяемости и невнятности всех приведенных выше решений. Долой эти словесные тонкости! Эзотерические философские позы и даже бумажные теории бихевиористов — простые отговорки, нужные, чтобы уклониться от сути обсуждаемых вещей. Вот у нас есть животные — пусть это будет человек, если хотите — вот он перед нами на столе для анализа. Если он в сознании, оно должно быть здесь, прямо в нем, в мозгу, который перед нами, а не в самонадеянных намеках философии из бездарного прошлого. И сегодня у нас наконец есть техники для прямого изучения нервного системы, от мозга к мозгу. Где-то здесь в этих трех с половиной фунтах розовато-серой массы должен быть ответ.

Все, что нам надо сделать, - найти те части мозга, которые отвечают за сознание, затем отследить их анатомическую эволюцию, и тогда мы решим проблему происхождения сознания. Сверх того, если мы изучим поведение сегодняшних видов, соответствующих различным этапам развития этих нейрологических структур, мы сможем наконец установить с экспериментальной точностью, что же такое сознание.

Звучит как отличная научная программа. С тех самых пор, как Декарт выбрал шишковидное тело местом размещения сознания и был немедленно опровергнут современными ему психологами, шли яростные, хотя не всегда глубокие, поиски места, в котором живет сознание. И эти поиски продолжаются до сих пор.

Правдоподобный кандидат для нейрального субстрата сознания виден в одном из наиболее важных нейрологических открытий нашего времени. Это запутанный клубок крошечных связующих нейронов, который носит имя ретикулярной формации. Долгое время она пряталась от глаз ученых за мозговым стволом. Она тянется от верха позвоночника через ствол до таламуса и гипоталамуса, собирая ответвления от сенсорных и моторных нервов - почти как система переключателей для линий связи, проходящих рядом от ее. Но это еще не все. У нее есть прямые линии контроля к полудюжине главных областей коры и, вероятно, ко всем ядрам ствола мозга; от нее вдоль позвоночника отходят нити, через которые она влияет на периферийные сенсорные и моторные системы. Ее функция — повышать чувствительность или «пробуждать» отдельные нервные контуры и понижать чувствительность других, например, тех, что первые исследователи окрестили «бодрствующим мозгом.

Ретикулярную формацию часто называют по ее функцию — система ретикулярной активации. Это та зона, на которую воздействует общая анестезия, деактивируя ее нейроны. Отключение зоны вызывает устойчивый сон и кому. Стимулирование большинства ее областей через имплантированный электрод приводит к пробуждению животного. Еще на способна менять степень активности большинства других частей мозга, в зависимости от степени собственного возбуждения и показателей свой нейрохимии. Существуют, впрочем, исключения, слишком сложные для этого изложения. Но они не могут подорвать возбуждающюю идею, связывающей эту неупорядоченную сеть коротких нейронов, соединяющую целый мозг, этот центральный узел обработки между автономными сенсорными и моторными системами классической неврологии, с долгожданным ответом на проблему сознания.

Если мы посмотрим на эволюцию ретикулярной формации, выясняя, коррелирует ли она с эволюцией сознания, то никакой поддержки не найдем. Эта часть оказывается в нервной системе одной из самых старых. Есть даже веские аргументы, что это самая старая часть нервной системы, вокруг которой возникали более упорядоченные, более специфические и более высокоразвитые пути и ядра. То немногое, что мы сейчас знаем об эволюции ретикулярной формации, никак не указывает, что проблема сознания и его происхождения может быть разрешена в таком исследовании.

Более того, в размышлениях на эту тему таится самообман. Он очень распространен и никем не раскрыт. Мы склонны транслировать психологические феномены в вопросы нейроанатомии и химии. Но мы можем знать о нервной системе только то, что сначала узнаем в поведении. Даже если бы у нас была полная диаграмма связей нервной системы, мы бы все равно не смогли ответить на наш главный вопрос. Если бы мы знали связи каждого пути возбуждения каждого конкретного аксона и дендрита у всех существовавших когда-либо видов, мы бы все равно никогда-никогда только из знаний о мозге не узнали бы, содержит ли этот мозг сознание, подобное нашему. Мы должны будем начать сверху, с какой-то концепции, что такое сознание, что мы познаем в интроспекции. И мы должны сначала быть полностью в ней уверены, и только после этого отправляться в дебри нервной системы и обсуждать нейрологию.

Следовательно, мы должны начать сначала, описав, что такое сознание. Мы уже видели, что сделать это непросто, и что история вопроса — огромная путаница метафор с терминами. В любой такой ситуации, когда нечто сопротивляется даже проблескам ясности, мудрость велит начать с другого концка — определить, что этим нечто не является. Такова задача следующей главы.
Tags: джейнс, психология, сознание
Subscribe

  • Общение с бессознательным

    Когда я с ненавязчивой помощью окружающих довел себя до цугундера и уже собирался топиться в Кальмиусе - именно в нем, в мутной, грязной, воняющей…

  • Ст. Лем. "Человек с Марса". 1949 г.

    Первая фантастическая книга Лема. Как фантаст он в ней уже на голову выше всех своих современников (включая, пожалуй даже только что умершего Уэллса,…

  • (no subject)

    Я много слышал о френдзонах и даже сам в них бывал - это когда женщины держат на расстоянии искренне любящих их поклонников, прекрасно знают, что…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments

  • Общение с бессознательным

    Когда я с ненавязчивой помощью окружающих довел себя до цугундера и уже собирался топиться в Кальмиусе - именно в нем, в мутной, грязной, воняющей…

  • Ст. Лем. "Человек с Марса". 1949 г.

    Первая фантастическая книга Лема. Как фантаст он в ней уже на голову выше всех своих современников (включая, пожалуй даже только что умершего Уэллса,…

  • (no subject)

    Я много слышал о френдзонах и даже сам в них бывал - это когда женщины держат на расстоянии искренне любящих их поклонников, прекрасно знают, что…