gatoazul (gatoazul) wrote,
gatoazul
gatoazul

Category:

Джулиан Джейнс. "Происхождение сознания в процессе распада двухкамерного разума"

Глава 2
Сознание


Когда мы расчистили таким образом часть серьезных заблуждений о сознании, что у нас осталось? Если сознание не является ничем из вышеописанного, если оно далеко не такое протяженное, как мы думаем, не является копией впечатлений, необходимым центром обучения, суждений или даже мыслей, то что оно такое? И если мы пристально всматриваемся в пыль и камни последней главы, надеясь как Пигмалион, что сознание, чистое и изначальное, выступит из обломков, давайте немного побродим по теме и вокруг, говоря о разных вещах, пока пыль не осядет.

Метафора и язык

Давайте поговорим о метафорах. Самое зачаровывающее свойство языка — его способность образовывать метафоры. Но как его недооценивают! Ведь метафора — не просто еще один языковой трюк, как легковесно писали в старых книгах по литературной композиции; это сама внутренняя основа языка. Я использую тут слово «метафора» в его наиболее общем смысле: использование термина для одной вещи при описании другой, потому что существует некоторое сходство между ними или между их связями с другими вещами. В метафоре всегда два слова: то, что описывается, которое я буду называть метафорируемым (metaphrand), и вещь или отношение, используемое для пояснения, которое я буду называть метафорителем (metaphier). Метафора — это всегда известный метафоритель, относимый к менее известному метафорируемому. Я придумал эти гибридные термины по аналогии с операцией деления, когда делитель воздействует на делимое.

Язык растет посредством метафор. Типичный ответ на вопрос «что это?», когда ответить сложно или опыт уникален, - «ну это как...». В лабораторных исследованиях и дети, и взрослые описывали абсурдные объекты (или метафорируемые) тем, кто не мог их видеть, используя расширенные метафорители, которые при повторением превращались в ярлыки. Это главный способ, которым создается словарь языка. Великая и мощная функция метафоры — производство нового языка при необходимости, по мере того, как человеческая культура становится все более и более сложной.

Беглый взгляд на этимологию распространенных слов в словаре докажет наше предположение. Возьмите названия для разных представителей фауны и флоры в их латинском варианте, или даже в их прекрасных распространенных русских названиях, таких как жук-олень, венерин башмачок, заячий клевер или львиный зев. Человеческое тело — особенно производительный метафоритель, создающий слова для отличий во многих областях, которые раньше нельзя было выразить. Глава/голова армии, стола, книги, семьи, поезда; ушко иголки; глазок картошки; очко карты, костяшки домино, стебля, литеры; зубцы пилы, шестеренки, расчески; язычок ботинка или молнии; нос корабля; ручка кресла и двери; ножка стола и циркуля; и так далее, и тому подобное. Или корешок книги, которую вы держите вы в руках. Лист, который вы скоро перевернете. Все эти конкретные метафоры необыкновенно увеличивают наши возможности для постижения и понимания окружающего нас мира, и буквально создают новые объекты. Язык, собственно, - это орган восприятия, а не просто способ коммуникации.

Именно язык синхронно (то есть без привязки ко времени) выдвигается в пространство мира, чтобы описать и воспринять его все более и более точно. Но язык также движется другим и более важным способом, диахронично, то есть сквозь время, вслед за нашим опытом, основанным на аптических структурах нервной системы, чтобы создавать абстрактные концепции, ссылающиеся на вещи, не наблюдаемые иначе как в метафорическом смысле. И они тоже генерируются с помощью метафор. Это, собственно, и есть сердцевина, ядро, плоть моей позиции — которая сама по себе метафора и «видна» только с помощью «глаза» разума.

В абстракциях человеческих отношений кожа стала особенно важным метафорителем. Мы «соприкасаемся» с другими, которые могут быть «тонкокожими» или «толстокожими», или «нежными», и тогда с ними надо «обращаться» внимательно, чтобы не «погладить» их против шерсти; у нас может быть «чувство» к другому человеку, с которым мы можем пережить «трогательный» опыт.

Концепции науки целиком относятся к тому же виду, это абстрактные концепции, созданные конкретными метафорами. В физике есть сила, ускорение (acceleration – увеличивать шаги), инерция (в оригинале «вялый человек»), импеданс (= препятствие), сопротивление, поле, а теперь еще и очарование. В физиологии в самом центре открытий был метафоритель «машина». Мы понимаем мозг с помощью метафор чего угодно — от батареек и телеграфа до компьютеров и голограмм. Медицинская практика иногда управляется метафорами. В XVIII веке сердце при лихорадке сравнивалось с кипящей кастрюлей, и поэтому для слива горючего материала предписывалось кровопускание. И даже сегодня немалая часть медицины основана на военной метафоре защиты тела против тех или иных атак. Сама концепция закона в греческом языке происходит от «номоса», слова, обозначающего фундамент здания. «Религия» происходит от латинского «religare», означающего «соединять вместе, связывать веревкой».

В ранние времена язык и его понятия поднимались от конкретного к абстрактному по ступеням метафор, мы можем даже сказать, абстрактное создавалось на основе метафор.

Не всегда очевидно, что метафора играет такую важнейшую функцию. Но это потому, что конкретные метафорители прячутся в изменениях звуков, оставляя слова жить сами по себе. Даже такое неметафорически звучащее слово как глагол «быть» было создано из метафоры. Оно происходит от санскритского «bhu» - «расти» или «выращивать», а русские формы «есмь» и «есть» произошли от корня, аналогичного санскритскому «asmiy» - «дышать». Иногда бывает приятным сюрпризом обнаружить, что нерегулярное склонение нашего наиболее неопределенного глагола — свидетельство о том времени, когда у человека не было отдельного слова для «существования» и он мог только сказать, что нечто «растет» или «дышит». Разумеется, мы не осознаем, что концепция бытия таким образом произведена от метафоры роста и дыхания. Абстрактные слова — это древние монеты, рисунки которых в постоянном обмене словами стерлись от частого употребления.

Поскольку в нашей короткой жизни мы можем уловить лишь малую часть огромности истории, мы обычно думаем о языке, как о чем-то солидном, о словаре, постоянном как гранит, не воспринимая его истинную суть — неутомимо бушующее море метафор. Если же мы посмотрим на изменения словаря, произошедшие за последние несколько тысяч лет, и спроецируем их еще на несколько тысячелетий дальше, то обнаружим интересный парадокс. Если мы когда-нибудь придем к языку, который будет выразить в силах всё, то метафоры станут тогда невозможными. Я не смогу в этом случае сказать, что моя любовь — это красная-красная роза, потому что любовь будет разложена на слова с тысячами нюансов, и употребление правильного термина метафорически убьет розу.

Таким образом, лексикон языка — это конечный набор терминов, которые с помощью метафоры могут растягиваться на бесконечный набор обстоятельств и даже создавать новые.
(Может ли сознание быть таким недавним изобретением?)

Понимание как метафора

Мы пытаемся понять сознание, но что мы в действительности пытаемся сделать, когда мы пытаемся что-то понять? Как дети, пытающиеся описать абсурдный объект, так и мы, пытаясь понять, пытаемся найти метафору для вещи. Не первую попавшуюся, но такую, с которой мы более знакомы и на которой легче сосредоточить внимание. Понять вещь — значит, придти к метафоре для этой вещи, подставив вместо нее что-то более нам знакомое. А чувство знакомости — это чувство понимания.

Поколения назад мы понимали бури как рев и грохот битвы сверхчеловеческих богов. Мы сводили шум, который следует за ударом молнии, например к знакомым звукам битвы. Точно так же сегодня мы сводим бурю к различным предполагаемым впечатлениям от трения, искр, пустоты и представления выступающих фронтов плотного воздуха, сталкивающихся и производящих шум. Ничего из перечисленного не существует в том виде, как мы себе представляем. Наши образы этих физических событий далеки от действительности как сражающиеся боги. Однако они действуют как метафоры, ощущаются знакомыми и мы говорим, что понимаем бурю.

Так же и в других областях науки мы говорим, что понимаем какой-то аспект природы, когда можем сказать, что он похож на какую-то знакомую теоретическую модель. Термины «теория» и «модель» не зря иногда заменяют друг друга. Но так быть не должно. Теория — это отношение модели к вещам, которые модель предположительно представляет. Модель атома Бора — протон, окруженный вращающимися электронами. Она похожа на модель солнечной системы, и это действительно один из источников ее метафоры. Теория же Бора состоит в том, что все атомы похожи на эту модель. Теория после недавних открытий новых частиц и запутанных межатомных связей оказалась неверной. Но модель осталась. Модель не истинна и не ложна; такой может быть только теория ее подобия с тем, что она представляет.

Теория, таким образом, это метафора между моделью и данными. А понимание в науке — это ощущение подобия между сложными данными и знакомой моделью.

Если понять вещь — значит, придти к метафоре, делающей ее знакомой, тогда мы видим, почему сознание всегда будет сложно понять. Потому что сразу должно быть ясно, что в нашем непосредственном опыте нету и не может быть ничего подобного самому этому непосредственному опыту. Поэтому есть подозрение, что мы никогда не поймем сознание тем же методом, каким мы понимаем другие вещи, которые мы осознаем.

Большинство ошибок касательно сознания, которые мы изучали, были ошибками неудачных метафор. Мы говорили об идее сознания как копии опыта, но она происходит от явной метафоры тетрадки школьника. Но конечно никто не имел в виду, что сознание действительно копирует опыт; просто это так выглядит, будто копирует. И мы нашли при нашем анализе, что оно этого не делает.

И даже идея последней фразы, что сознание вообще что-то делает, даже оно — метафора. Она говорит, что сознание — это человек, находящийся в физическом пространстве, что-то делающий, и она истинна только, если «делает» - это тоже метафора. Потому что делать — это определенного типа поведение в физическом мире, производимое живым телом. И в каком же пространстве это метафорическое «действие» происходит? (Пыль немного начинает оседать). Это «пространство» тоже должно быть метафорой реального пространства. Это очень напоминает наше обсуждение местоположения сознания — тоже метафоры. Сознание мыслится как вещь, и как все прочие вещи, оно должно иметь свое место, которое, как мы уже видели, в действительности в физическом смысле не существует.

Я догадываюсь, что мое изложение в этом месте становится очень плотным. Но перед тем, как выйти из чащи, я хочу описать, что я понимаю под термином «аналог». Аналог — это модель, но модель особого рода. Она не похожа на научную модель, источник которой может быть чем угодно, и чье назначение — действовать как гипотеза для объяснения или понимания. Аналог же в каждой точке генерируется той вещью, аналогом которой он является. Хороший пример — карта. Это не модель в научном смысле, не гипотетическая модель, как атом Бора, предназначенная объяснять что-то неизвестное. Она создана как раз из того, что очень хорошо известно, может быть даже полностью известно. Каждой части участка земли отведена соответствующая часть карты, хотя материалы земли и карты абсолютно различаются, и большая часть свойств земли опущена. Отношение между аналоговой картой и земной поверхностью — это метафора. Если я покажу место на карте и скажу: «Вот Монблан и с Шамони мы можем достичь его восточного склона вот по этому пути», это на самом деле сокращенный способ сказать: «Отношение между точкой, помеченной как «Монблан» и другими точками похоже на отношение между настоящим Монбланом и соседними районами»..

Метафорический язык ума

Думаю, что теперь очевидно, хотя бы примерно, что появляется из обломков предыдущей главы. Мне хочется не столько доказать вам свою идею шаг за шагом, сколько создать в вашем мозге определенные представления, чтобы вы как минимум не отшатнулись немедленно от мысли, которую я сейчас изложу. Мой замысел для этой, как я сам понимаю, сложной и слишком расплывчатой части книги - просто изложить общими словами мое заключение и затем прояснить, что из него следует.

Субъективный сознательный разум — это аналог того, что я называю реальным миром. Он построен из словаря или лексического поля, слова которого являются метафорами или аналогами поведения в физическом мире. Его реальность того же порядка, что и математика. Он позволяет нам упростить поведенческие процессы и придти к более адекватным решениям. Подобно математике, это оператор, а не вещь или хранилище. И он тесно связан с волей и принятием решений.

Давайте посмотрим на язык, которым мы описываем сознательные процессы. Самая значительная группа слов, описывающих события ума, - это слова визуальные. Мы «видим» решение проблем, и лучшие из них могут быть «блестящими», а человек иметь «светлый ум» - в противоположность «темному» человеку. Все эти слова — метафоры, а пространство разума, к которому они применяются — это метафора настоящего пространства. В нем мы можем «подойти» к проблеме, возможно с какой-то «точки зрения», «ухватить» ее, взять или «понять», и так далее, используя метафоры поведения для изобретения действий в этом метафорическом пространстве разума.

Прилагательные для описания физического поведения в настоящем пространстве взяты по аналогии для описания ментального поведения в пространстве разума, когда мы говорим о наших умах, как «быстрых», «медленных», «шевелящихся», «сильных» или «слабых». Пространство разума, в котором проходят эти метафорические действия, может быть «узким», «открытым», или «глубоким»; мы можем быть «заняты»; мы можем «держать что-то в уме», «выкинуть что-то из головы», или мы можем «уловить», позволить чему-нибудь «проникнуть», «пробраться» в ум.

Как и с настоящим пространством, у нас может быть что-то «на уме» или мы можем питать «задние мысли». В споре мы пытаемся «пробиться» к кому-то, «достигнуть» понимания, или найти «общую почву», или «указать» и т. п., все действия реального мира используются как аналогии для пространства разума.

Но из чего мы производим эти метафоры? Мы уже видели, что обычная функция метафоры — называть определенный аспект вещи или описывать что-то, для чего нет подходящих слов. Та вещь, которую мы называем, описываем, выражаем и лексически расширяем, мы называем метафоримым. Мы оперируем над ней с помощью какой-то знакомой, или более знакомой вещи, именуемой метафорителем. Исходно, конечно, цель была чисто практической — назвать морскую губу как более удобное место для поиска раковин, или приделать шляпку на гвоздь, чтобы он лучше держал доску. Метафорителями здесь были губа и шляпа, а метафоримыми — определенная часть моря и определенная часть гвоздя, которые уже существовали. Теперь, когда мы говорим, что пространство разума — это метафора реального мира, метафорителем здесь выступает сам «внешний» мир. Но если метафора создает сознание, а не просто его описывает, то что здесь метафоримое?
Tags: джейнс, психология, сознание
Subscribe

  • Ответ на загадку с картинкой

    Этот коллаж иллюстрирует название довольно известной раньше книги. ====================================================== Карл Маркс.…

  • Загадка в виде картинки

    Этот коллаж иллюстрирует название довольно известной раньше книги.

  • Знаете ли вы, что...

    сказка "Цветик-семицветик" - это грубо изуродованная советской цензурой иудейская притча, и в оригинале речь шла о…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments