gatoazul (gatoazul) wrote,
gatoazul
gatoazul

Categories:

Джулиан Джейнс. "Происхождение сознания в процессе распада двухкамерного разума"

Часть 1

Парафоримые и парафорители

Если мы посмотрим пристальнее на природу метафоры (заметив заодно метафорическую природу почти всего, что мы говорили), мы обнаружим (даже глагол «обнаружить»!), что она собрана не просто из метафоримого и метафорителя. На дне большинства комплексных метафор есть еще различные ассоциации или атрибуты метафорителя, которые я назову парафорителями. И эти парафорители проектируются назад на метафоримое, создавая то, что я назову парафоримое метафоримого. Жаргон, да, но абсолютно необходимый, если мы хотим быть кристально ясными, что на что ссылается.

Некоторые примеры покажут, что разборка метафоры на эти четыре части на самом деле очень проста, и заодно проясняет вещи, о которых мы иначе не сможем сказать.

Рассмотрим метафору, как снег укутывает землю. Метафоримое тут — нечто про полноту и даже толщину, с которой земля покрыта снегом. Метафоритель — одеяло на кровати. Но приятные нюансы этой метафоры находятся в парафорителях метафорителя — одеяле. Они про теплоту, защиту и дрему до какого-то времени пробуждения. Эти ассоциации одеяла автоматически становятся ассоциациями или парафоримыми оригинального метафоримого: способа, каким снег покрывает землю. И этой метафорой мы создали идею земли, спящей и защищенной снежным покровом до самого ее пробуждения весной. Все это упаковано в простое слово «укрывать», относящееся к способу, каким снег покрывает землю.

Не у всех метафор, конечно, есть такой созидающий потенциал. В часто цитируемом «корабль вспахивает волны», метафоримое — определенное действие носа корабля на воду, а метафоритель — действие пахоты. Соответствие точное. Но на этом все.

Но если я скажу, что ручеек поет в лесу, сходство метафоримого — бульканья и журчания ручейка — и метафорителя — поющего (предположительно) ребенка — далеко не такое точное. Здесь парафорители радости и желания пуститься в пляс становятся парафоримыми интересующего нас ручейка.

Или воспетое многими поэтами сравнение любви с розой — здесь нас привлекает не слабенькое соответствие метафоримого и метафорителя, а парафоримые: что любовь живет на солнце, приятно пахнет, колет, если ее схватить, и цветет только определенное время. Или, предположим, что я произнесу нечто менее визуальное и на более глубоком уровне нечто противоположное: моя любовь — как блестящая ложечка, затерявшаяся в мусорном ведре. Немедленное соответствие между метафоримым и метафорителем — нечто, скрытое от случайного взгляда, тривиально. Именно ее парафоримые создают то, чего нет в самой метафоре, - прекрасная форма, невидимый блеск, продолжающаяся любовь глубоко внутри тяжелой кучи, насыпанной временем, и целое, намекающее на (и парафорирующее) сексуальную связь с точки зрения мужчины. У любви нет таких свойств, если только мы не создадим их метафорой.

Из такой поэзии и создано сознание. Это можно увидеть, если вернуться к некоторым метафорам ума, которые мы же упоминали. Предположим, что мы пытаемся решить какую-то простую задачу, например, хотим продолжить ряд треугольников и кругов из предыдущей главы. И предположим, что мы выражаем факт получения решения, выкрикнув, что мы наконец «увидели», каков будет ответ — а именно, треугольник.

Эту метафору можно проанализировать точно так же, как «укрывающий снег» или «поющий ручей». Метафоримым здесь будет получение решения, метафорителем — взгляд с помощью глаз, а парафорителями — все вещи, ассоциирующиеся со зрением, которые затем создают парафоримые - «взгляд» ума, «ясно видеть решение» и т. п., и, важнее всего, парафоритель «пространства», в котором происходит «смотрение» - то, что я называю пространством разума — и «объекты», которые «видят».

Я не предполагаю, что этот краткий набросок может заменить теорию, как сознание возникло в реальности. К этой проблеме мы подойдем в книге II. Я скорее хочу только предложить возможность, которую надеюсь сделать позже правдоподобной: сознание — это работа лексических метафор. Оно соткано из конкретных метафорителей выражения и его парафорителей, проектируя парафоримые, которые существуют только в функциональном смысле. Более того, оно продолжает создавать себя, каждое новое метафоримое способно стать само по себе метафорителем, что дает в результате новые метафоримые со своими парафоримыми, и так далее.

Конечно, этот процесс не является и не может являться таким случайным, как может показаться из моих слов. Мир организован, очень высоко организован, и конкретные метафорители, создающие сознание, создают его организованно. Потому сознание и похоже на физический мир, который мы осознаем. И поэтому структура этого мира отражается — хотя и с определенными отличиями — в структуре сознания.

Еще одно затруднение перед тем как пойти дальше. Главное свойство аналога — он создается не так, как используется — совершенно очевидно. Картограф и турист делают совершенно разные вещи. Для картографа метафоримое — это чистый лист бумаги, с которым он оперирует метафорителем ландшафта, который он знает и наблюдал. Но для туриста все происходит наоборот. Местность незнакома; она здесь метафорируемое, а метафоритель — карта, которую он использует и с помощью которой понимает ландшафт.

Так и с сознанием. Сознание — это метафоримое, когда оно создается парафоримыми наших вербальных выражений. Но работа сознания — это, так сказать, обратное путешествие. Сознание становится метафорителем, наполненным нашим прошлым опытом, постоянно и избирательно оперирующим над такими неизвестными, как будущие действия, решения, частично запомненное прошлое, над тем что мы есть и чем можем быть. И с помощью созданной структуры сознания мы затем понимаем мир.

Что мы можем сказать об этой структуре? Здесь я кратко упомяну самые важные его свойства.

Свойства сознания

1. Спатиализация.

На первый и самый примитивный аспект сознания мы уже имели случай сослаться. Это парафоримое почти каждой умственной метафоры, которую мы придумываем, - ментальное пространство, которое мы принимаем за среду обитания всего остального. Если я попрошу вас подумать о своей голове, затем о ногах, потом о завтраке, который был у вас утром, а затем о лондонском Тауэре, и потом о созвездии Ориона, все эти вещи совмещают одно свойство: они пространственно разделены. И это то самое свойство, которое я имею в виду. Когда мы занимаемся интроспекцией (метафора всматривания во что-либо), то как раз в этом метафорическом пространстве разума мы постоянно обновляем и «приближаем» каждую новую вещь или отношение, которое мы сознаем.

В главе 1 мы говорили о том, как мы изобретаем пространство разума внутри наших собственных голов, равно как и в головах других. Слово «изобретать», пожалуй, звучит слишком сильно — кроме разве онтологического смысла. Мы скорее предполагаем эти «пространства», не задумываясь. Они часть состояния сознания и предположения сознания у других.

Более того, вещи, которые в физическом мире не имеют пространственных качеств, в сознании получают таковые. Иначе мы бы не смогли их осознать. Именно это мы и называем спатиализацией.

Время — очевидный пример. Если я попрошу вас подумать о последних стах годах, вы скорее всего представите кусок информации так, что последовательность лет будет развернута, скорее всего, слева направо. Но конечно же во времени нет ни левого, ни правого. Там только «до» и «после», и у них нет никаких пространственных свойств — кроме как по аналогии. Вы не можете, абсолютно не можете думать о времени, иначе как превращая его в пространство. Сознание – это всегда спатиализация, в которой диахроническое превращается в синхронное - то, что произошло во времени, извлекается и рассматривается лежащим рядом друг с другом.

Спатиализация — характеристика всего сознательного мышления. Если вы сейчас решаете, куда поместить мою теорию среди всех теорий разума, вы сначала привычно «обращаетесь» к вашему пространству разума, где абстрактные вещи могут быть «разделены» и «поставлены» рядом, чтобы на них можно было «смотреть» - что невозможно сделать физически или в действительности. Затем вы создаете метафору теорий как конкретных объектов, затем метафору следования во времени таких объектов как синхронный массив, и наконец метафору характеристик теорий как физических характеристик, принимающих разные степени, так что их можно «расставить» в каком-то порядке. И затем вы создаете следующую выразительную метафору «подходящести». Реально поведение при такой подгонке, аналог которой происходит в сознании, может меняться от человека к человеку или от культуры к культуре, и зависит от личного опыта в расстановке вещей по определенному порядку или в расстановке вещей на свое место, и т. п. Метафорический субстрат мысли таким образом иногда крайне сложен и разгадать его непросто. Но каждая сознательная мысль, возникшая у вас при чтении этой книги, с помощью такого анализа может быть прослежена до конкретных действий в конкретном мире.

2. Отбор

В сознании мы никогда не «видим» все целиком. Это потому, что такое «видение» - аналог реального поведения, а в реальном поведении мы можем в каждый момент времени видеть или обращать внимание только на часть вещи. Так же и в сознании. Мы отбираем из набора возможных объектов внимания вещь, которая представляет все наше знание о них. И это все, что мы можем сделать, потому что сознание — это метафора реального поведения.

Поэтому, если я попрошу вас подумать, например, о цирке, у вас в начале будет мимолетный момент легкой нечеткости, за которым последует картинка гимнастов на трапеции или, может быть, клоуна на арене. Или если вы подумаете о городе, в котором сейчас находитесь, вы отберет какую-то одну черту, конкретное здание, или башню, или перекресток. Если я попрошу вас подумать о себе, вы отберете какую-то одну деталь из своего прошлого, считая, что думаете о себе. Во всех этих примерах мы не находим ничего сложного или парадоксального в том факте, что эти фрагменты — вовсе не сами вещи, хотя мы о них именно так и говорим. На деле мы никогда не сознаем истинную природу вещей, только их фрагменты, которые мы из них делаем.

Переменные, контролирующие процесс отбора, заслуживают намного большего осмысления и изучения. Потому что от них зависит все осознание мира конкретным человеком и людьми, с которыми он взаимодействует. Ваши фрагменты вашего знакомого очень зависят от вашего отношения к нему. Если он вам нравится, фрагменты будут приятными; если нет — неприятными. Причина и следствие при этом могут меняться местами.

От фрагментов, которые мы отбираем из образов других людей, в большой степени зависит мир, в котором мы чувствуем, что живем. Возьмите для примера чьих-то родственников, воспринимаемых ребенком. Если мы отберем фрагменты их неудач, скрытых конфликтов, обманов — это будет один образ. Но если мы возьмем их, когда они были самыми счастливыми, в их индивидуальных наслаждениях, это будет совсем другой мир. Писатели и художники делают контролируемым способом то, что происходит «в» сознании более беспорядочно.

Отбор отличается от памяти. Фрагмент вещи в сознании — это представитель вещи или события, к которым приделываются воспоминания, и с помощью которых мы их извлекаем. Если я захочу вспомнить, что делал прошлым летом, я сначала получу фрагмент нужного времени, которой может быть быстрым образом пары месяцев на календаре, а затем извлеку фрагмент конкретного события, например, прогулку вдоль конкретного берега реки. И уже оттуда я по ассоциации получу воспоминания о прошлом лете. Вот что мы имеем в виду под припоминанием, это конкретный сознательный процесс, к которому неспособно ни одно животное. Припоминание — это последовательность фрагментов, аспектов или образов, если хотите, замороженных во времени, основанных на личном опыте и меняющихся ситуационных факторах.

3. Аналог «Я».

Самое важное «свойство» этой метафоры «мира» - это метафора нас самих, аналог «Я», которое может «двигаться» вместо нас самих в нашем «воображении», «делая вещи», которых мы фактически не делаем. Для такого аналога «Я», конечно, находится немало применений. Мы представляем «себя», «делая» то или иное, и тогда «принимаем» решения на основе воображаемых «результатов», которые были бы невозможны, если бы у нас не было воображаемого «Я», действующего в воображаемом «мире». В примере из раздела про спатиализацию не ваше физическое действующее «я» пыталось «увидеть» «место» моей теории в ряду альтернативных. Это был ваш аналог «Я».

Если мы отправились на прогулку, и в лесу расходятся две дороги, и мы знаем, что одна из них придет к нашему пункту назначения после гораздо более кружного маршрута, мы можем «пройти» по этому более длинному пути нашим аналогом «Я», чтобы поглядеть на его виды и озера, и решить, стоит ли он более долгого времени. Без сознания с его заместителем «Я» мы не смогли бы это сделать.

4. Метафорическое «Я».

Аналог «Я» имеет еще одну функцию. Это еще и метафорическое «я». Когда мы представляем себя идущим по более долгой дороге, мы на самом деле «видим» «себя», как в упражнениях в главе 1, где мы называли такие образы автоскопическими. Мы можем глядеть с помощью воображаемого себя на воображаемые виды, или же чуть отойти назад и увидеть себя, например, наклонившимся, чтобы выпить воды из определенного ручья. Здесь есть, конечно, и более глубокие проблемы, особенно в отношении аналога «Я» к метафорическому. Но это отдельная тема. Я указываю тут только на природу проблемы.

5. Нарратизация.

В сознании мы всегда видим наши заместительные «я» как главные фигуры истории нашей жизни. В вышеприведенной иллюстрации нарратизация очевидна — это прогулка по лесной тропинке. Но не настолько очевидно, что мы постоянно занимаемся ею, находясь в сознании, - именно этот процесс я и называю нарратизацией. Сейчас я сижу, пишу книгу и этот факт находится более-менее в центре истории моей жизни, времени, превращенного в пространство как путешествие по моим дням и годам. Новые ситуации выборочно рассматриваются как часть этой продолжающейся истории, впечатления, которые к ней не подходят, не замечаются или по меньшей мере не вспоминаются. Более важно, что выбираются только ситуации, согласующиеся с этой разворачивающейся историей, пока образ, как я вижу себя в моей жизненной истории, определяет, как я должен действовать и что выбирать в новых возникающих ситуациях.

Приписывание причин нашему поведению или рассказы, почему мы сделали то-то и то-то, целиком являются частью нарратизации. Такие причины могут быть истинными или ложными, нейтральными или идеальными. Сознание всегда готово объяснить все наши действия, которые мы замечаем. Вор объясняет, что его поступки вызваны бедностью, поэт — красотой, а ученый — истиной, цель и причина неустранимо переплетены в спатиализации поведения в сознании.

Но мы нарратизируем не только наш собственный аналог «Я», но и все остальное, находящееся в сознании. Случайный факт нарратизируется так, чтобы он соответствовал какому-то другому случайному факту. На улице плачет ребенок и мы нарратизируем это событие в воображаемую картинку потерявшегося ребенка и ищущих его родителей. Кот сидит на дереве и мы нарратизируем событие в картинку собаки, которая его туда загнала. Или факты работы разума, как мы их понимаем, нарратизируем в теорию сознания.

6. Согласование.

Последний аспект сознания, который я хочу здесь упомянуть, смоделирован по образцу поведенческого процесса, общего для большинства млекопитающих. Он происходит от простого распознавания, когда слегка неоднозначно воспринимаемый объект подгоняется к некоторой предварительно выученной схеме — это автоматический процесс, иногда называемой ассимиляцией. Мы ассимилируем новый стимул в нашу концепцию, или схему, даже если он слегка отличается от прошлых. Поскольку мы никогда в разные моменты времени не слышим, не видим и не ощущаем вещи совершенно одинаковым образом, этот процесс ассимиляции в предыдущий опыт происходит все время, когда мы воспринимаем мир. Мы объединяем вещи в распознаваемые объекты на основе предварительно выученных схем о них.

Ассимиляция в сознании превращается в согласование. Лучшим термином было бы «подгонка совместимости», но это слишком длинно. То, что я обозначил согласованием, по сути делает в пространстве разума то, что нарратизация делает со временем ума - временем, превращенным в пространство. Оно объединяет вместе сознаваемые объекты точно так же, как нарратизация объединяет вещи в историю. И эта подгонка согласованности или вероятности выполняется в соответствии с правилами, накопленными с опытом.

При согласовании мы выбираем фрагменты или нарратизации, совместимые друг с другом, так же, как при внешнем восприятии новые стимулы и внутренние концепции делаются согласованными друг с другом. Если мы нарратизируем себя идущим по лесной тропинке, последовательность фрагментов автоматически делается совместимой с такой путешествием. Если в мечтах два фрагмента происходят в одно и то же время, они сливаются вместе или согласуются.

Если я попрошу вас подумать одновременно о горном луге и о башне, вы автоматически проведете согласование и башня будет стоять на лугу. Но если я попрошу вас подумать одновременно о горном луге и об океане, согласования не произойдет, и вы скорее всего сначала представите луг, а потом океан. Свести их вместе вы сможете только с помощью нарратизации. Так что имеются принципы совместимости, регулирующие этот процесс, эти принципы нужно особо учить, и они основываются на структуре мира.

Позвольте суммировать путем «обзора», где мы находимся и в каком направлении движется наше обсуждение. Мы сказали, что сознание — это операция, а не вещь, не хранилище и не функция. Оно работает путем аналогии, создавая пространство аналогов с аналогом «Я», которое может обозревать это пространство и метафорически в нем перемещаться. Оно работает с любыми реакциями, извлекает подходящие аспекты, нарратизирует и согласовывает их друг с другом в метафорическом пространстве, где такими значениями можно манипулировать как вещами в обычном пространстве. Сознательный разум — это пространственный аналог мира, а ментальные действия — аналоги действий тела. Сознание оперирует только с объективно наблюдаемыми предметами. Или в другой формулировке, в стиле Локка: в сознании нет ничего, что не было бы аналогом того, что сначала присутствовало в поведении.


Это была сложная глава. Но я надеюсь, что я с некоторым правдоподобием обозначил, что идея сознания, как созданной метафорами модели мира ведет к некоторым вполне определенным выводам, и что эти выводы можно проверить с помощью нашего повседневного сознательного опыта. Это, разумеется, только начало, довольно грубо обтесанное, и я надеюсь развить его в будущих работах. Но его достаточно, чтобы вернуться теперь к нашему главному вопросу происхождения всего описанного, оставив дальнейшее уточнение природы сознания для следующих глав.

Если сознание — это изобретение мира аналогов на основе языка, отражающее мир физических действий так, как мир математики отражает мир количества вещей, то что мы можем сказать о его происхождении?

Мы дошли до очень интересной точки нашего обсуждения, полностью противоречащей всем альтернативным решениям проблемы происхождения сознания, которые мы обсудили во введении. Если сознание основано на языке, отсюда следует, что оно гораздо более недавнего происхождения, чем предполагалось до этого. Сознание появилось позже языка! Выводы, отсюда следующие, получаются крайне серьезными.
Tags: джейнс, психология, сознание
Subscribe

  • (no subject)

    ...А в следующей инкарнации Фродо стал сорокой, воровал отовсюду золотые вещи и уносил их в жерло вулкана.

  • (no subject)

    Вредоносная пчела

  • (no subject)

    - Да, были люди в наше время! - передавал древний, еще электрический комьютер, своим далеким потомкам-роботам.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments

  • (no subject)

    ...А в следующей инкарнации Фродо стал сорокой, воровал отовсюду золотые вещи и уносил их в жерло вулкана.

  • (no subject)

    Вредоносная пчела

  • (no subject)

    - Да, были люди в наше время! - передавал древний, еще электрический комьютер, своим далеким потомкам-роботам.