gatoazul (gatoazul) wrote,
gatoazul
gatoazul

Categories:

"Trask's historical linguistics"

11.4. Языковое планирование

В этой книге мы сосредоточились на историческом развитии языка как способа речи - даже если свидетельства ранее конца XIX века, которыми мы располагаем, носят главным образом письменный характер. В этом разделе мы немного изменим задачу, сконцентрируясь на изменениях, которые письменный язык оказывал на устный, в частности, в последние 250 лет. Главная мысль, которую я хочу подчеркнуть, состоит в следующем: любой письменный язык, функционирующий в определенном регионе как главное средство коммуникации, должен будет пройти через стандартизацию. Иными словами, письменная форма создаст обязательные нормы орфографии, словарного состава и грамматики. Умеющих писать с самых детства будут учить, что именно эта письменная норма — единственная «правильная» форма языка; нередко к этому добавляется, явно или неявно, отношение к другим диалектам языка как к худшим и испорченным его вариантам; как минимум, большинство носителей этих диалектов будут считать их в той или иной степени менее «подходящими» для определенных контекстов. Такие взгляды неизбежно повлияют и на то, как люди говорят, и на то, как они пишут. Сами по себе решения — сделанные индивидуально или коллективно, принудительно или добровольно — о том, как нужно писать, неизбежно повлияют и на письменные, и на устные варианты языка. Возвышение предпочтительного варианта также неизбежно подействует на другие языки и диалекты — родственные и неродственные — на которых говорят на данной территории. Языковое планирование приводит к языковым изменениям.

Как, собственно, конкретный диалект языка становится стандартным? Джозеф (1987) предлагает следующую схему этого процесса. Он постулирует ситуацию, когда умения, считающиеся в сообществе грамотностью, как правило относятся только к одному языку, который не является родным для большинства людей из этой группы; при этом большую часть грамотных людей такая ситуация не беспокоит. Они даже могут наслаждаться чувством избранности и особого статуса, которые им дает положение интерпретаторов для масс. Типичными примерами могут служить использование санскрита кастой священников/ученых в Индии, такое же использование латыни западноевропейской церковью в средние века и, позже, использование устного и письменного французского языка высшими классами дореволюционной России.

С течением времени некоторая группа внутри этого авангарда разочаровывается в подобной элитности, и взамен сосредотачивается на развитии родного языка, чтобы он мог достичь такого же уровня «полноты», что и нынешний высокий язык. Чтобы этого добиться, нужно разработать новые регистры языка для особо формальных применений, в которых родной язык до того был неприемлем. Джозеф дает этому процессу именования аккультурации и разработки. С этим развитием неотъемлемо связана идея, из которой следует, что определенный набор орфографии, выбора слов и структурных «правил» станет нормой, которую и надо, собственно, создать. Для этого обычно выбирается определенный вариант языка как «первый среди равных» (хотя и не всегда это происходит сознательно) - Джозеф называет его синекдохическим диалектом. В процессе разработки и аккультурации этот диалект развивается в полный стандарт. Теперь он уже не первый среди равных. Этот стандарт и есть язык, в строго предписывающем смысле. Это (обычно) единственный вариант, который изучают в школах; это язык, используемый на государственной службе и как правило в высокой литературе.

Джозеф в целом сосредотачивается на этом последнем применении, а Клосс (1967, 1978) больше интересуется развитием языкового диалекта при использовании его как языка нелитературных текстов. Этот вопрос представляет интерес, потому что некоторые языки или диалекты в наше время широко представлены в литературе — на ум сразу же приходит окситанский, на котором говорят в Южной Франции и мой родной шотландский — но не используются в официальных, обычных текстах, где их заменяют другой язык (в данном случае это стандартный французский и стандартный английский). Если подходить реалистически, то формы возврата налогов и листы переписи населения более важны, чем поэзия. Клосс считает, что все языки, используемые в данном регионе как официальные, проходят через Aufbau, разработку. Её не стоит смешивать с естественной эволюцией, которой подвержены все языки. Разработка - это активное, сознательное развитие языкового варианта с целью его дальнейшей аккультурации и, следовательно, приспособления для использования во всё более возрастающем количестве более серьезных контекстов.

Но как происходит это Aufbau? Джозеф предполагает, что стандартизацию можно провести двумя совершенно разными способами. Первый из них — косвенный: общество, культура и история конкретного времени и места вырабатывают отношение к языку, поощряющее — и даже требующее — развития его определенного варианта как языка «лучших людей». Никто не сидит за столом, специально планируя процесс стандартизации; скорее наоборот — лишь некоторые вообще будут знать, что такой процессс идет.

Хороший пример косвенной стандартизации можно найти в истории Англии. После норманского завоевания 1066 года английский язык в (несомненно узком) сообществе грамотных людей сильно сдал позиции. Не то, чтобы на английском вообще перестали писать, но он, скорее, использовался в основном для литературных или бытовых нужд. Было бы преувеличением повторить за великим филологом Льюиком «man schrieb wie man sprach” “пишут, как говорят» - но письменная форма действительно сильно менялась от местности к местности, и в каждом регионе существовал свой набор практик письма. Хотя в XIII-XIV веках позиции английского языка в Англии значительно улучшились, его более широкое использование тормозилось разницей в региональных традициях. Но при этом существовало некоторое понимание существования местных отличий, благодаря которому движение к большей регулярности — что-то типа идеи фикс для жившего в средневековье образованного класса - вполне приветствовалось.

Стандартный английский, который мы знаем сейчас, развился из серии социолингвистических процессов, происходивших примерно в одно время. Одним из них было официальное использование. Только во второй половине XV века первое поколение, получившее образование не на французском и не на латыни, а на английском языке, оказалось на властных позициях в Королевской канцелярии, и начало использовать в своей переписке достаточно однородный письменный язык, основанный на языке образованных классов Лондона того времени. В то же время все более возрастающая важность Лондона как коммерческого центра, и необходимость взаимопонятности для нужд практики, привели к созданию похожего письменного кода. Объединенный престиж этих кодов можно рассматривать как начальную точку в создании синекдохического диалекта. Его первенство было затем усилено изобретением печати в конце XV века.Вильяма Какстона, внедрившего новую технологию, весьма волновали вопросы введения обязательной нормы. Поскольку он был в первую очередь бизнесменом, его стремление к унификации языка появилось и поддерживалось желанием как облегчить свою работу — в том смысле, что он смог бы быстро набирать слова, особо над ними не задумываясь — так и сделать ее более прибыльной. Хотя до XVIII века и не существовало полностью исчерпывающего набора обязательных правил, этот зарождающийся стандарт, распространяющийся посредством печатных книг, оказался в состоянии путем массового проникновения опрокинуть местные нормы — чего никогда не могло бы добиться использование рукописных текстов.

Однако разработка и аккультурация еще не были закончены. В течение XVI и XVII веков использование нового стандарта стало ассоциироваться с языком правительства, литературными достижениями — Шекспир и Мильтон были только самыми известными в ряду литературных «гигантов», творивших в этот период — и протестантской реформацией; в частности, с серией переводов Библии, закончившихся печатью в 1611 году Авторизованной версии, остававшейся канонической для протестантских церквей многие столетия спустя. Хотя стандартный английский после этого времени уже никогда больше не будет переживать такой период интенсивных экспериментов — возможно, потому что он уже окажется полностью стандартизованным — труды этих столетий наложат на него практически не меняющийся отпечаток.

В XVI веке развивающийся стандарт стал общепринятой нормой среди грамотных людей по всей Англии. Аналогичный процесс в Шотландии проходил более медленно, когда шотландский язык — в эдинбургской форме — развивался в направлении стандартизации. Однако к началу XVIII столетия стандартный английский стал нормой во всех формах письменных текстов в обоих королевствах и за их пределами, а местные диалекты превратились во что-то необычное, нередко привязанное только к литературному использованию для описания определенных, как правило, сентиментальных тем — судьба, примером для которой особенно может служить шотландский язык.

На заключительных стадиях кодификация ассоциируется в основном с трудами ученых, таких как Самуэль Джонсон, словарь 1755 года которого был частью движения по «сохранению» языка, и Ной Уэбстер, попытавшийся кристаллизовать язык и одновременно создать семиотически отдельную стандартную форму для молодой американской республики, превратив то, что до этого было лишь тенденциями, в четкие и строгие правила. Учитывая, что Джонсон и его современники были продуктом августинских традиций начала и середины XVIII века, не удивительно, что многие из установленных ими правил, которым до сих пор следует письменный английский — избегание разделенных инфинитивов (to boldly go), требование использовать местоимения в именительном падеже в косвенном контексте, например, this is I вместо разговорного this is me, больше похожи на попытки приблизить английский к уважаемой латыни. (Помните комментарии Свифта насчет «упадка» английской грамматики, который мы видели в первой главе)? Я лично полагаю, что эти правила более регулярно присутствуют скорее в речи людей из Северной Америки, чем у англичан с Британских островов и других стран.

Больше всего в этом процессе поражает, что уже почти с самого его начала новая письменная норма стала влиять и на то, как люди говорили, и на то, как они оценивали речь других (не обязательно в отрицательном свете, но определенно считая стандартный язык языком по умолчанию). Например, придворный при дворе Елизаветы, государственный деятель и путешественник сэр Уолтер Рэйли разговаривал, как отмечали многие его современники, на девонширском диалекте с соответствующим акцентом. Возможно даже, что Рэйли вполне сознательно подчеркивал свои «провинциальные» корни, чтобы на фоне толпы других придворных представать эдаким «неогранённым алмазом». К таким методам позже прибегало немалое число и других людей. Впрочем, стоит заметить, что это скорее исключение, чем правило: большинство людей радостно усвоили норму речи и письма, даже если в определенных обстоятельствах они продолжали говорить со своим родным акцентом и нередко на родном диалекте.

По мере того, как грамотность, в частности умение писать и читать, распространялось по населению англоговорящего мира, стало неизбежным обучение стандартной форме как единственному представителю языка. Она стала версией языка по умолчанию, а другие диалекты стали рассматриваться как особенные его формы. В литературе диалектизмы были по-прежнему возможны; в Шотландии, например, до сих пор сохранилась значительная традиция писать стихи на разговорном языке. Но диалект, который использовался в этих сочинениях, представлял собой уже не бессознательное использование местных особенностей, а вполне сознательное применение нестандартных конструкций в рамках общепринятого стандартного изложения, часть которого он и составлял. <...>

Вторая категория, которую выделяет Джозеф, - это проектная стандартизация. Она происходит, когда конкретный человек или чаще группа людей разрабатывают стандартный вариант языка согласно набору критериев, основанных на их взглядах на «правильность» или «подходящесть». Такие группы могут быть официальными, например, как в различных лингвистических организациях, специально созданных для развития и продвижения стандартного варианта норвежского языка; полуофициальными — как Французская Академия; или даже частными — как в языковой политике, которую Сингапурская Торговая палата разрабатывает для этой страны. Большинство лингвистов-социологов называют эти процессы языковым планированием и языковой политикой. Я сосредоточусь на планировании, потому что оно имеет наиболее сильное влияние (по крайней мере на коротких сроках), на то, как люди пишут и разговаривают.

Первый вопрос, на который нам надо ответить: кто занимается планированием? Купер (1989) предполагает, что планировщики языка (те, кто обычно намереваются этим заниматься) являются деятелями одного из трех типов: элиты, контр-элиты и не-элиты. Элиты — это группировки в обществе, имеющие гарантированный и непосредственный доступ к центрам и источникам власти. К примеру, в раннем периоде французского модерна писатели и исследователи, основавшие Французскую Академию, находились в центре властных структур страны и, очевидно, считали, что обладают и силой, и правом настаивать, что французский язык, который они представляли и продвигали, - это «лучшая» (если вообще не единственная) форма французского. В общем случае правительственные министерства, например, Министерство образования, часто располагали значительную властью над формой представления языка (и над тем, будет ли язык вообще иметь какую-то форму).

Контр-элиты обычно близки к центру власти, но силой обстоятельств или по собственному выбору, не присоединились к действующей элите, рассматривая себя как «скамейку запасных». В колониях языковое планирование, проводимое контр-элитами, часто связано с поддержкой конкретного местного языка за счет языка текущей (или уже бывшей) имперской власти. Впрочем, бывают и другие случаи. После того, как Норвегия получила в 1814 году внутреннюю автономию, многие склоки между правыми и левыми разворачивались за влияние на языковую политику. Поскольку правые доброжелательно относились к стандарту, основанному на слегка обнорвеженной версии датского языка бывших правителей страны, левые заняли позицию, требовавшую развития стандарта, который бы лучше представлял народную речь сельской местности. Вряд ли большинство либеральных политиков сами так разговаривали: они были контр-элитой и их социальное происхождение, вероятно, не сильно отличалась от происхождения большинства их оппонентов. Это был полезный символ демократических намерений, который создавал впечатление, будто левые действуют из принципиальных соображений, а не руководствуясь собственными амбициями.

Действия неэлитных деятелей проанализировать гораздо труднее, главным образом потому что они обычно носят скромный характер и ограничены достаточно небольшим пространством (хотя это не означает, что ограничены их результаты: решения отдельных учителей в пост-колониальных странах использовать в образовании местный язык или язык бывшей метрополии имели и имеют значительные последствия). Иногда, впрочем, такие действия приводят к глобальным результатам. Например, бар-Адон (1975) указывает, что долгое время произношение иврита (который, надо отметить, тогда почти все говорящие на нем учили с нуля), которое группа учителей преподавала в начале XX века в Галилее, поразительным образом отличалось от стандартного произношения, распространявшегося в других больших центрах Оттоманской Палестины, где селились евреи — в частности, от тель-авивского. Говорящие на иврите сразу узнавали людей из Галилеи. То, что этот конкретный акт неэлитного языкового планирования так и не стал успешным, может рассказать нам многое о разнице власти и влияния между элитными и неэлитными планировщиков языка.

Вплоть до этого места я использовал термин «языковое планирование» достаточно в общем смысле. Многие ученые разделяют эту деятельность на три отдельных: планирование словаря, занимающееся формой языка — каковы будут правила орфографии, что грамматически «правильно», какие слова должны использоваться и т. д.; планирование статуса — какими методами статус в обществе конкретной разновидности языка может быть улучшен относительно других разновидностей; и планирование освоения — каким образом население изучит этот вариант языка — или иногда даже язык. Две последних деятельности играют значительную роль в том, как язык будет использоваться в определенной местности, но именно планирование словаря, по крайней мере в краткосрочном периоде, больше всего влияет на письменные и устные варианты языка.

Планирование словаря к тому же чаще попадает в газетные новости, главным образом потому что англо-говорящий мир не привык к подобным действиям государственных (или полугосударственных) органов. Вряд ли проходит месяц, чтобы в газетах или на веб-сайтах не появилось сообщение — часто в юмористическом ключе — о том, какие решения в плане использовании тех или иных слов приняли соответствующие органы других стран. При этом особое любопытство вызывает деятельность Французской Академии, критикующей - или даже отвергающей — использование английских слов и фраз во французском языке; часто, хоть это и не очень честно, такие действия подают как шовинизм или даже паранойю. На самом деле их цель совсем другая - остановить или хотя бы ограничить языковые изменения.

Что же относится к языковому планированию? Давайте посмотрим для примера, что происходило с баскским языком. Хотя на нем писали, начиная еще с XVI века, до 1960-х годов не существовало стандартной орфографии и, естественно, ощущался сильный недостаток технических терминов. Только в 1964 году Баскская академия языка разработала правописание, за которым через несколько лет последовала стандартная морфология, стандартные формы названий географических мест и стандартные формы нескольких сотен общеупотребительных слов. (Однако ни произношение, ни синтаксис до сих пор достаточно не стандартизованы: помните, какой обычно уровень лингвистического разнообразия встречается в горных районах?). Но даже эти базовые решения оказались тяжелыми и противоречивыми.

Стандартная орфография включает в себя полдюжины диграфов, таких как tx, tt и ll, каждый из которых представляет один согласный языка. Но считать ли эти диграфы отдельными буквами, по образцу испанского, в котором сочетания вроде ch и ll – отдельные буквы со своим местом в алфавите, или предполагать их просто последовательностями букв, как во французских диграфах ch и gn? Академия ничего не указала на этот счет, наступил период замешательства, когда одни словари приняли первую политику, а другие — вторую, пока Академия наконец не остановилась на втором варианте.

Баский город, называющийся по-испански Renteria, по-баскски известен под названиями Errentreria, Errenteri и Errenderi. А средневековые документы к тому же сообщают, что раньше его называли Orereta – но это имя уже вышло из употребления. Выбор академией варианта Errenteria не понравился многим его жителям, которые организовали кампанию по возвращению забытого средневекового названия, и несколько лет приезжих приветствовали баннеры, плакаты и граффити, требовавшие старого имени.

Заимствованные слова представляют отдельную проблему из-за политической границы, проходящей через страну Басков. «Судью» французские баски называли juje, позаимствовав французское juge, а испанские — juez, по испанскому слову. В этом случае был придуман неологизм epailari, от epai “суждение, приговор» и суфикс -lari “тот, кто выполняет». Но «крокодил» оказался посложнее, поскольку французско-баскское krokodila и испанско-баскское kokodrilo, - оба заимствования, но довольно непохожие; странным выбором академии был компромисс krokodilo, форма, которую никто не использует. Для «автомобиля» решение до сих пор не найдено: французско-баскское boitura (от французского voiture) и испанско-баскское kotxe (от испанского coche) продолжают использоваться на равных.

Разумеется, пришлось тысячами придумывать неологизмы, воспользовавшись большим выбором имеющихся суффиксов: hozkailu “холодильник» (от hotz “холод» и -gailu “аппарат»), adabegi “узел» (в синтаксическом дереве) (расширение adabegi “узел» (в ботаническом дереве), само по себе сложное слово из adar “ветка» и begi “глаз»), aurrerakuntza “прогресс» (от aurrera “вперед» и -kuntza “абстрактное действие»), ikerketa “исследование» (от iker- “изучать» плюс -keta “действие»), iragankor “преходящий» (от iragan “проходить» плюс -kor “иметь тенденцию»), kutsadura “загрязнение» (от kutsa- “загрязнять» плюс -dura “эффект действия», iraultza “политическая революция» (от irauli “переворачивать» плюс -tza “действие»), ortzune “космос» (от ortzi “небо» плюс -une “место») и так далее.

Особенной проблемой было найти способ передачи многочисленных префиксов других европейских языков, поскольку в баскском собственных префиксов вообще нет. Латинские и греческие префиксы, такие как con-, pre-, anti-, post-, syn-, dis-, dia-, trans-, meta-, contra- и -in не имеют явных аналогов в баскском языке, поэтому интернациональные слова вроде transcontinental, antisocial, hyperventilation, subsection, supersonic и syncronic представляют значительные трудности. Для получения эквивалентов этих слов пришлось прибегать к разнообразным средствам. Так, «посмертный» было передано как hilondoko от hil “умирать» плюс ondo “после» плюс суффикс, образующий прилагательные, -ko; результат аналогичен давно существующим словам типа afalondoko “послеобеденный». Другие случаи были более сложными. Для «предыстории» ближайшим баскским эквивалентом префикса было существительное aurre “перёд». Некоторые писатели пытались использовать это слово как префикс, получив aurrehistoria – образование, звучащее совершенно не по-баскски. Другие предпочли historiaurre, что по крайней мере соответствует нормальным правилам словообразования.

В настоящее время можно наблюдать тенденцию использовать первый шаблон, что дает слова типа kontraeraso “контратака» (eraso “атака»; послелог kontra “против» был в языке столетиями) и gainjarri “наложение» (gain “верх» плюс jarri “помещать»). Таким способом в результате широкого сознательного создания неологизмов баскский язык сейчас приобретает новый набор словообразовательных суффиксов, образованных из его собственных материалов, исторически никогда не функционировавших как префиксы. Если такой шаблон окажется стойким, новые префиксы станут ярким образцом методов, каким языки может намеренно конструироваться его носителями для соответствия их потребностям.

Конечно, процесс языкового планирования предполагает намного больше, чем одни официальные решения и списки новых слов: решения должны быть приняты сообществом, а официальные формы и новые слова должны войти в употребление говорящими и пишущими. В случае баскского языка это уже произошло — после некоторого сопротивления вначале, и новые формы широко применяются. Но, естественно, были приняты не все предложения. Предлагавшиеся неологизмы beroneurkin “термометр» (от bero “жар» плюс neur- “измерение» плюс -kin “инструмент») и suomitar “финн» (от финского Suomi “Финляндия» плюс баскское -tar “место происхождения») так и не покинули страницы словарей, и все баски продолжают использовать установившиеся формы termometro и finlandes.

От этого примера перейдем к последнему пункту. Независимо от политики планирования (если такая вообще имеется), принятой народом-носителем, языки мира, особенно те, что достаточно важны, чтобы их использовали для широкого круга надобностей, постоянно претерпевают то, что мы можем назвать интернационализацией: проникновением в их словарный состав набора общих слов. Это особенно очевидно на примере технических терминов: веками слова вроде термометр, газ, радио, телефон, реактивность, плутоний и ген заимствовались бесчисленными языками, разве что с минимальной фонологической адаптацией. Но технические термины — не единственные интернациональные слова: кофе, томат, йогурт, пицца, джаз, рок, хобби, стриптиз и футбол разошлись не менее широко.

Такое международное распространение слов проходило очень долгое время, но в последние столетия и особенно в несколько последних десятилетий сильно ускорилось. Посмотрите на таблицу 11.6, в которой перечислены названия четырех химических элементов в шести языках.

Греческий Итальянский Английский Немецкий Японский Китайский
malama oro gold Gold kin jin
oxygonon ossigeno oxygen Sauerstoff sanso yang
ouranion uranio uranium Uran uran you
samarion samario samarium Samarium samarium shan


Золото свободно встречается в природе и известно тысячи лет, поэтому в каждом из перечисленных языков для этого металла есть свое название. Кислород был открыт только в 1774 году и назван заимствованным из греческого языка именем, означающим «порождающий кислоту» (в то время ошибочно считали, что кислород — важная составляющая кислот). Это название было широко заимствовано, но немецкий язык предпочел создать кальку: Sauerstoff означает «кислотное вещество». Немецкое название в свою очередь было калькировано японцами, которые использовали элементы san “кислота» и so “простой». Китайцы предпочли создать собственное название. Уран был открыт в 1789 году, хотя стал играть важную роль лишь в двадцатом веке; его название опять-таки полученное из греческого языка, попало во все шесть языков, но не без изменений; немцы его укоротили, японцы заимствовали немецкую форму, а китайцы взяли только первый слог и выбросили остальные. И наконец, самариум был выделен только в 1879 году, а его название попало во все шесть языков с самым минимумом модификаций — только китайцы снова его укоротили.

Общие технические термины имеют очевидные преимущества. Физик не должен хорошо разбираться в баскском языке, чтобы понять, что erresonantzia означает «резонанс», что bapore-presio означает «давление жидкости» или что momentu dipolar magnetiko – это «магнитный дипольный момент»; он даже сможет сообразить, что ultramore – это «ультрафиолет», а higidura browndar - “броуновское движение». Точно так же шотландец, норвежец или поляк, читающие глянцевый итальянский журнал, вряд ли затрудняться понять такие итальянские слова, как sex-symbol, happy-end, massage parlour, T-shirt, jogging, gay или look (в статье про моду), поскольку эти английские слова стали частью общего словаря большинства европейских языков.

Таким образом мы видим, что в сообществах, имеющих письменность, изменения языка не проходят совершенно бессознательно. Языковое планирование и особенно взаимодействие между политическими, экономическими и культурными силами, и между местным, национальным и глобальным часто полностью осознаются и неизбежно влияют на природу изменений в конкретном языке.
Tags: лингвистика, переводы
Subscribe

  • Претензии к большевикам

    Мне тут периодически закидывают разного рода претензии к советским коммунистам, но все они какие-то смехотворные. В стоматологии больно сверлили…

  • Загадка японская

    Японская пословица гласит: Кто ни разу не был на горе Фудзи, тот глупец. Кто восходил на нее дважды - тот дважды... Закончите одним словом.

  • (no subject)

    Резюмирую итоги обсуждения поста про больницы для богатых: Разломать старую советскую ("неэффективную") систему смогли, хоть и не до…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments